ДОКТРИНА ПРИМАКОВА И РОССИЙСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА МНОГОПОЛЯРНОСТИ

ДОКТРИНА ПРИМАКОВА И РОССИЙСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА МНОГОПОЛЯРНОСТИ
Ирнерио Семинаторе

Оглавление
Согласия и разногласия в американо-российском видении Истории
Примаков глазами Киссинджера
США — Россия: две концепции Истории
США — Россия: общая судьба?
Новые типы опасностей и ограниченное соперничество
О логике интересов в советскую эпоху
Примаков и активная внешняя политика
Невозможная идеализация или практичная модель?
Прочтения многополярности с точки зрения Москвы

Согласия и разногласия в американо-российском видении Истории

Одно из лучших введений в «доктрину Примакова» содержится в философских вопросах, которые Генри Киссинджер адресовал тогдашнему министру иностранных дел в правительстве Черномырдина Евгению Примакову, и особенно в его ответах, опубликованных в 1998 году в журнале Министерства иностранных дел России «Международная жизнь». В неформальных дискуссиях, которые попеременно собирали в Вашингтоне и Москве после исчезновения Советского Союза две делегации деятелей обеих стран, занимавших высокие посты, главной целью был поиск взаимного понимания и установление диалога, посвящённого улучшению двусторонних отношений и согласованию баланса будущего мира. В Америке эту группу представляли как Track II, то есть двухпартийную и поощряемую Белым домом к размышлениям, но не к переговорам от его имени.

Президент Путин принял эту группу в Москве в 2007 году, а президент Медведев — в 2009-м. В 2008 году президент Джордж У. Буш собрал большую часть своей команды национальной безопасности для диалога с упомянутыми гостями. Такова важность этих встреч.

Усилие по диалогу в зарождающемся многополярном мире должно было рассматриваться как существенный элемент любого глобального равновесия, в котором Россия больше не воспринималась бы как угроза для Соединённых Штатов.

Речь шла о том, чтобы сгладить шероховатости, мешавшие американо-российским отношениям, и поразмышлять о возможностях кооперативных подходов. Однако этот диалог был прерван, и логика противостояния взяла верх над волей к сотрудничеству. Тем не менее, несмотря на изменения, произошедшие с 1990-х годов, вопросы, поставленные тогда, остаются актуальными. «Какие тенденции поставили под сомнение порядок вчерашнего дня и формируют сегодняшний? Какие вызовы стоят перед интересами России и Америки? Какую роль каждая страна хочет сыграть в строительстве этого порядка и какое значение она может разумно надеяться в нём иметь?»

«Сегодня, после Холодной войны, Россия, как и другие страны, говорили тогда, имеет право гарантировать свою безопасность, стабильность и целостность своей территории? Какой стране можно помешать добиваться экономического и социального прогресса, бороться с внешними влияниями, которые могут стремиться расколоть её общество и общества „Содружества Независимых Государств“ (бывших членов СССР)?»

В России «многополярный мир» остаётся ключевым понятием «доктрины Примакова», и её продолжил Лавров и принял Путин. Нынешние идеологические сходства (2026) между Вашингтоном и Москвой, ностальгия Кремля по американо-советскому дуополю и давно испытываемое Дональдом Трампом влечение к России отнюдь не гарантируют бесперебойного сотрудничества между двумя столицами. Украина до сих пор остаётся препятствием для этого сближения, а отношение главных европейских стран к России можно определить как враждебное — как в краткосрочной, так и в более отдалённой перспективе.

Приведённые анализы и трудности, по-видимому, характеризуют нерешённые узлы современной международной политики и заслуживают того, чтобы быть воспроизведёнными почти полностью, прежде чем перейти к их официальным интерпретациям со стороны руководящих лиц, в данном случае российских (см. Путина в заключении XXII Валдайского форума 2 октября 2025 года в Сочи или на Петербургском международном экономическом форуме 3–6 июня 2026 года, где российский президент упрекнул европейские элиты в том, что они используют Украину как «карту» в геополитической игре, которая её превосходит, чтобы расширить свою зону влияния и милитаризировать континент).

В порядке изложения Киссинджера, составляющего часть евро-российского диалога 1990-х годов, мы находим отсылки к разделяемым реалиям во время встреч с русскими и одновременно ценностные суждения о людях или ситуациях.

Примаков глазами Киссинджера

Киссинджер говорит в своём рассказе:
«Мир был пронизан кризисами, которым различие культур и антагонизм идеологий придавали определённое величие. В этой работе Евгений Примаков был незаменимым партнёром. Его острый и аналитический ум, усиленный глобальным пониманием тенденций нашего времени, приобретённым за годы, проведённые вблизи власти, а затем в её центре, а также его большая преданность своей стране позволили отточить нашу общую мысль и внести вклад в поиск разделяемого видения. Мы не всегда соглашались, но всегда уважали друг друга». Это был единственный способ продвигаться вперёд! Можно ли сегодня найти тот же тон и ту же оценку со стороны западных европейцев в отношении Кремля? Перед лицом «многополярного мира» — существенного элемента «доктрины Примакова» — вырисовывался гибкий и динамичный аспект, который путинская версия сделала жёстким и основанным на военных соотношениях сил, возврате к сферам влияния и критике европейцев. Подчинение последних «монологу» глобалистских и односторонних западных СМИ, ключевые пункты которого широко известны, исключает любое взаимное сотрудничество. Действительно, европейцы, как утверждается, одушевлены стремлением найти выход из своих трудностей, сделав Россию «образом врага».

США — Россия: две концепции Истории

«Самой важной проблемой был — по словам Киссинджера — бездонный разрыв, разделявший две концепции истории. Для Соединённых Штатов конец Холодной войны укреплял их глубокую веру в неизбежность демократической революции. Он предвещал расширение международной системы, управляемой в основном правилами права. Но российский исторический опыт был иным и более сложным. Для страны, территория которой на протяжении веков знала военные вторжения с Востока или с Запада, безопасность должна опираться, конечно, на правовые основы, но прежде всего на геополитику. Поскольку граница — оплот безопасности — была сдвинута на 1000 км от Эльбы в направлении Москвы, российское восприятие мирового порядка не может обойтись без стратегического измерения. Вызов нашего времени состоит в том, чтобы объединить эти два видения — легалистское и геополитическое — в согласованную концепцию».

Этот вызов — продолжает Киссинджер — отсылал размышление к существенно философской проблеме. «Как Соединённые Штаты могут ладить с Россией, которая вовсе не разделяет их ценностей, но которая является незаменимым элементом международного порядка?» Как Россия может гарантировать свою безопасность, не тревожа соседей и не наживая врагов? Может ли Россия получить место в мировых делах, не беспокоя этим Соединённые Штаты? Многие считали, что Америке удастся провести эти выборы, сформировав стратегические союзы с бывшими врагами Холодной войны, которые согласились бы играть второстепенную роль. Государственные секретари и бывшие заместители американского президента желали, чтобы в отношениях Москва/Вашингтон доминировал Вашингтон. Так, в 1994 году Збигнев Бжезинский, более откровенно, заявил: «Отныне невозможно сотрудничать с Россией. Союзник — это страна, готовая действительно действовать вместе с нами и притом ответственно. Россия не союзник. Она клиент».

США — Россия: общая судьба?

«Многие с обеих сторон понимали, что судьбы России и Соединённых Штатов не могут быть разделены. Сохранение стабильности и предотвращение распространения оружия массового уничтожения становилось с каждым днём всё более необходимым, как и создание системы безопасности в Евразии, особенно вокруг российских границ». «Всё это означало, что в конце Холодной войны СССР перестал быть „сверхдержавой“. Фактически новая ситуация означала, что отныне существует только одна сверхдержава.

Однако необходимо было также понять, что само понятие „сверхдержава“ унаследовано от Холодной войны. Никто не мог оспаривать того факта, что Соединённые Штаты были тогда первой военной, экономической и финансовой державой. Но это государство не могло контролировать и направлять других. Такой подход игнорирует великую трансформацию, которую представляет собой переход от биполярного конфликтного мира к многополярному». «Если Россия хочет остаться одной из главных держав, она должна действовать на всех направлениях. Необходимо учитывать Соединённые Штаты, Европу, Китай, Японию, Индию, страны Ближнего Востока, Азии, Океании, Южной Америки и Африки».

«Между тем конец войны значительно ослабил связи, соединявшие большинство стран мира с одной из двух сверхдержав. Конец Варшавского договора отдалил страны Центральной и Восточной Европы от России. Это было ещё более очевидно с бывшими членами СССР, ставшими независимыми. Соединённые Штаты также видели, как отдаляются бывшие союзники, но менее явным образом». «Показательно в этом отношении отметить — продолжает Киссинджер, — что страны, которые не были непосредственно вовлечены в противостояние двух блоков, проявили в конце „Холодной войны“ большую автономию. Такое наблюдение относится прежде всего к Китаю, быстро ставшему великой экономической державой, а также к новым интеграционным объединениям в Азии, Океании и Южной Америке».

«Крах СССР создал иллюзию идеального мира, основанного исключительно на принципах демократии. Здесь также можно увидеть отсылку к Карлу Шмитту и его анализу jus publicum europaeum, который, как объяснял немецкий юрист, позволял ограничивать войну — период, закончившийся с Первой мировой войной».

Новые типы опасностей и ограниченное соперничество

«Теперь мы сталкиваемся с новым типом опасности. До совсем недавнего времени угроза международному порядку шла рука об руку с накоплением власти господствующим государством. Сегодня угрозы скорее возникают из-за краха государственных структур и растущего числа государств без руководителей. Проблема краха власти, которая распространяется всё шире, не может быть решена одним государством, каким бы крупным оно ни было, в исключительно национальной перспективе. Она требует постоянного сотрудничества между Соединёнными Штатами, Россией и другими державами. Следовательно, соперничество между странами, являющееся предметом разрешения традиционных конфликтов в межгосударственной системе, должно быть ограничено, чтобы это соперничество не выходило за рамки и не создавало прецедента».

О логике интересов в советскую эпоху

«Конечно, отношения с Западом и особенно с Соединёнными Штатами всегда имели большое значение, — ответил Проханов. — Но наша страна не должна забывать свои собственные интересы и следовать историческому изменению в сторону многополярного мира. Необходимо сохранять наши ценности и традиции, приобретённые на протяжении всей русской истории, включая имперский и советский периоды».

«Существует очень древнее правило: враги не постоянны, тогда как национальные интересы постоянны. Эта идея направляла и направляет сегодня внешнюю политику большинства стран мира. Напротив, в советскую эпоху мы забыли эту максиму, и национальные интересы иногда приносились в жертву поддержке „постоянных друзей“ и борьбе с „постоянными врагами“. Если же существование общих интересов будет пренебрегаться, вероятно, начнётся новая холодная война». Киссинджер, сознавая обусловленность между внутренней и внешней политикой, уточняет, обращаясь к своим соотечественникам: «некоторые считают, что Россия не может вести волюнтаристскую внешнюю политику. По их мнению, ей нужно заниматься внутренними делами, укреплять экономику, проводить военную реформу и затем возвращаться на международную сцену со значительным весом. Но эта точка зрения не выдерживает анализа.

Прежде всего России будет трудно осуществить эти решающие изменения и сохранить равноправие. Ответ на этот вопрос — также вопрос внешней политики. После периода противостояний тем не менее по-прежнему важно для России гарантировать безопасность и стабильность внутри своих границ, но также и в соседних регионах. Эти чувства были обострены воспоминанием о первом постсоветском десятилетии, в течение которого Россия переживала невероятный экономический и политический кризис, в то время как Соединённые Штаты радовались непрерывного экономического роста беспрецедентной продолжительности. Всё это питало политические расхождения по таким вопросам, как Балканы, бывшие советские территории, Ближний Восток, расширение НАТО, противоракетная оборона и продажи оружия, так что проекты сотрудничества были в них поглощены».

Примаков и активная внешняя политика

«Если Россия откажется от активной внешней политики, ей невозможно будет сохранить возможность вернуться на мировую сцену в качестве сильной страны. Международные отношения не терпят вакуума. Если страна устраняется от мировых процессов, её быстро заменят. Если Россия хочет остаться одной из главных держав, она должна действовать на всех направлениях. Необходимо учитывать Соединённые Штаты, Европу, Китай, Японию, Индию, страны Ближнего Востока, Азии, Океании, Южной Америки и Африки.

„Способны ли мы на это? Конечно, трудно преуспеть на всех фронтах с нашими ограниченными ресурсами. Но мы можем вести активную внешнюю политику благодаря нашему политическому влиянию, географическому положению, членству в ядерном клубе, статусу постоянного члена Совета Безопасности ООН, научной традиции, экономическим возможностям и передовой военной промышленности“».

Невозможная идеализация или практичная модель?

Таким образом, соображения о трудном нынешнем переходе, выраженные двумя ведущими фигурами дипломатии «холодной войны» — Киссинджером и Примаковым, хорошо иллюстрируют метод диалога, необходимого для согласованного разрешения выходов, осуществимых в регионах трения между Соединёнными Штатами и Россией. Пытаясь адаптировать историческую аналогию к глубоко изменившейся международной обстановке, мы заключим, что сущность американо-советского взаимопонимания покоилась на диалоге и взаимном понимании.

Прочтения многополярности с точки зрения Москвы

«Прочтение международного контекста и продвижения многополярного мира, как оно видится сегодня из России, включает три доминирующие темы: трамповская революция и её основы, возврат к „доктрине Монро“, противостоящей вильсонизму, аналогия между шмиттовской концепцией „больших пространств“ и „государств-цивилизаций“, принятой идеологами „Великой России“, и проект Maga (Make America Great Again), предполагающий осознанное принятие силы. В исторической перспективе следует заметить, что международную систему следует понимать в терминах стабильности, а не порядка; ибо понятие стабильности связано с наблюдаемым состоянием мирового „баланса“, тогда как понятие порядка вытекает из легалистского и спорного видения межгосударственных отношений.

Что касается Америки Трампа, в Москве считают, что специфика различных государств в культурном и цивилизационном отношении играет всё большую роль в продвижении многополярного мира, цель которого — обеспечить независимость и автаркию. Таким образом, модель международных отношений нашей эпохи — это модель великих держав, а не средних, что навязывает перераспределение пространств и ресурсов. В трамповских притязаниях на аннексию Канады, Гренландии и Панамы видят вступление в „эру нового национал-популизма, опирающегося на основы классического экспансионизма“, и этот экспансионизм явно отличается от экономического и финансового влияния, а также от политики вмешательства под гуманитарной упаковкой. Что касается возврата „доктрины Монро“, озабоченность Соединённых Штатов избежать конфронтации с Россией и Китаем в пользу проекта Maga была хорошо встречена в Москве, где, когда Трамп говорит об Америке, воспринимают, что он говорит об американском континенте или о двух полушариях — Северном и Южном. Это означает, по мнению некоторых российских политологов, что Москва легитимирована защищать свои интересы в своём „заднем дворе“ и поддерживать или даже расширять свою сферу влияния в Евразии. Кроме того, несмотря на отказ части американских элит признать за Россией столь обширную сферу влияния, другие ссылаются на Арктику, где мог бы осуществляться российско-американский кондоминиум путём защиты исключительных интересов обеих стран.

Считается, что это сотрудничество могло бы принять форму „двусторонней доктрины Монро“ — своего рода расширения общего видения нынешней международной системы. Следуя этому прочтению, не было бы запрещено представить себе новый раздел мира на сферы влияния по модели „нового Ялты“. Мечта интеллектуалов (А. Дугин), далёкая как от „доктрины Примакова“, так и от советской победы во Второй мировой войне.

Возвращаясь к лозунгу мира, управляемого „правилами“, политический реализм, принятый в Москве, приглашает задуматься об их ограниченной действительности, ибо всякий мировой порядок является продуктом вековых конфликтов и, в частности, правил, навязанных господствующей державой.

Что касается доктрины ограничения войны, также упоминаемой западниками, это ограничение отсылает к совокупности философских, этических и юридических понятий, которые обрамляют право на применение силы и ограничивают насилие во время вооружённых конфликтов, в противоположность понятию „абсолютной войны“ или „тотальной“, по определению без правил. Отмечают, что это ограничение было задумано в эпоху, когда ядерное сдерживание должно было предотвращать обычные конфликты и в сердце которых применение атома было предметом запрета, а его оспаривание — табу. Теперь новый элемент, отмечают российские специалисты, представлен возможностью тактического применения ядерного оружия. Фундаментальным препятствием для сближения между Вашингтоном и Москвой остаётся украинская проблема, о которую спотыкаются канцелярии европейских стран и особенно яростно — Париж и Лондон. В данном случае речь идёт о столь же строгой, сколь и лицемерной интерпретации понятия агрессии, определённого Уставом ООН (ст. 2/4) и неоднократно нарушенного западными державами, действовавшими без мандата ООН (Косово — 1999, Ирак — 2003, Сирия — с 2014).

Таким образом, в создании Коалиции желающих каково основание легитимности в соучастии Лондона и Парижа в поддержке инициатив Зеленского наносить глубокие удары по территории Российской Федерации? Не открывает ли это косвенное вмешательство Великобритании и Франции, как заявил президент Путин, „ящик Пандоры“ с непредсказуемыми последствиями? На историческом уровне Макрон и Бёрнхэм, идя далеко за пределы Peaceful Engagement в духе Бжезинского, значительно превосходят рекомендации сдерживания в духе Кеннана и логику гегемонистского плюрализма, сформулированную советником по национальной безопасности президента Картера в 1980-е годы. Ответ этих двух стран на российский евразизм и далее на нынешнюю многополярность Кремля является обратным „доктрине Примакова“, задуманной в эпоху, когда Европа рассчитывала на тесное партнёрство с Америкой.

Весь риск увидеть в „Коалиции желающих“ набросок автономной европейской стратегии подтверждается нарастанием напряжённости между Берлином и Москвой по поводу обвинения, предъявленного Германией Кремлю в ответственности за атаку беспилотников на аэропорт Лейпцига — стратегический объект для НАТО и поддержки Украины. Эпизод, который заставляет опасаться новой эскалации между Россией и НАТО и который напоминает крупное событие евро-российских отношений — операцию по саботажу газопроводов „Северный поток — 1“ и „Северный поток — 2“ 26 сентября 2022 года, организованную, по данным немецкого федерального правосудия, украинскими властями.