ВОЙНА ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ И ПОСТЗАПАДНЫЙ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОРЯДОК

ВОЙНА ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ И ПОСТЗАПАДНЫЙ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОРЯДОК
РЕГИОНАЛЬНЫЕ КРИЗИСЫ БЕЗ ВЫХОДА ИЛИ «ДУЭЛЬ ВЕКА» МЕЖДУ КИТАЕМ И АМЕРИКОЙ?
Ирнерио Семинаторе

Оглавление

• Гегемон, война завтрашнего дня и постзападный мировой порядок
• Дипломатия и война. Англо-германское соперничество и «Меморандум Кроу»
• Подъём имперской Германии и анализ Великобритании на пике её могущества
• «Меморандум Кроу» и англо-германское соперничество
• «Декларация Столтенберга» и тяжесть мировых вызовов
• Осознание вызовов и подчинение демократии гегемонии
• Девестернизация мира и асимметрия воль
• Усиление опасностей и война завтрашнего дня
• Гетерогенность системы и многополярность
• Конец гегемонистской стабильности и постзападный мир
• Идея перехода. «Цепные конфликты» или «системная революция»?

*******

Гегемон, война завтрашнего дня и постзападный мировой порядок

Война завтрашнего дня, «как акт насилия крупного масштаба», будет продиктована, как всегда, исторической несовместимостью двух конкурирующих держав, осознанием ставок планетарного порядка и накоплением региональных кризисов без выхода.

Несовместимость двух конкурирующих и соперничающих держав носит исторический характер и имеет современный прецедент в англо-германском соперничестве ХХ века. Причиной конфликта тогда стал отказ от раздела первенства между поднимающейся Германией и Великобританией на вершине её Империи; сегодня, по поразительной аналогии, — противостояние между антиномичными амбициями и волями тысячелетнего Китая и доминирующей Америки.

Осознание мировых ставок и глобального порядка с 2022 года явно сосредоточено на заявлении Столтенберга (Генерального секретаря НАТО) о «поворотном моменте», который мы переживаем, о «решающем моменте», выходящем за пределы текущей конъюнктуры и касающемся инверсии доминирующей гегемонии: иначе говоря, о вызове для всего Запада, о крупном повороте в истории цивилизаций.

Нет сомнений в вдохновителе Столтенберга — Мастере-Гегемоне имперской республики.

Накопление региональных кризисов без выхода составляет саму очевидность хаотического беспорядка между государствами и гражданскими обществами, проявляющегося в их военных союзах или группировках, а также в девестернизации и балканизации мира, влияющих на плюрализм вовлечённых акторов.

Логическое следствие — усиление угроз и рост опасностей.

По отношению к центральному конфликту завтрашнего дня, которым остаётся «Дуэль века» между Соединёнными Штатами и Китаем (Zweck, или стратегическая цель), две войны — в Иране и на Украине — выглядят периферийными и ограниченными по цели, короче говоря, региональными войнами (Ziel, тактическими) и войнами на истощение в преддверии окончательного центрального столкновения.

Что касается сегодняшней Европы, структурно аллергичной к любой культуре боя, её войны будут продиктованы и почти навязаны её евразийским или евроатлантическим будущим — неудобным будущим, которое связывает её историей с её атлантической цивилизационной долей и геополитикой — с её евроконтинентальным и евразийским измерением. Политические формы этих переплетённых конфликтов уже не будут теми, что ведут парламентские демократии национальных государств, а станут автократическими и президентскими формами возрождающихся континентальных империй.

Европа Наций, возникшая из отступления глобализации, уже не та, что была национализмами наступательными и соперничающими межвоенного периода, а та, что защищает свои находящиеся под угрозой идентичности. Содержание национальной идеи сегодня иное, чем в прошлом. Политика национальной диссоциации (Brexit) и имперской интеграции (атлантизм) отталкивает Францию, изолированную и приходящую в упадок, но привлекает Германию, лишённую старого сознания «народа-господина» в пользу «народа-партнёра» и зажатую между Востоком и Западом. Франция, подтачиваемая изнутри крушением авторитета, стоит на пороге «стратегической неожиданности», исходящей из тлеющей «гражданской войны», через постановку под вопрос — которая окажется для неё роковой — её конститутивного единства, единства Государства-Нации.

Какова будет доля Европы в битвах за превосходство системы? Останется ли она долей морских держав, к которым она принадлежит? В совершенно беспрецедентной конъюнктуре главная война завтрашнего дня будет войной многополярных империй с планетарной проекцией, обесценивающей мир компромисса на основе баланса сил. Второстепенные акторы, европейские и азиатские, будут исполнять свою партию вассалов каждого полюса под авторитарной координацией трёх доминирующих хозяев блоков (Соединённые Штаты, Китай и Россия), с назначенными целями войны, исключающими любую свободу манёвра и любую политическую независимость.

Таким образом, на различных театрах следует ожидать конвенциональных, ядерных и гибридных конфликтов в соответствии с различными политическими целями, ибо ставка с самого начала будет нераздельной гегемонией, а эта гегемония повлечёт за собой технико-научное, когнитивное и интеллектуальное доминирование, которое подчинит глобальное противостояние цивилизационным и историческим амбициям и проектам Субъектов-Господ Великой Политики.

Мир установленных империй будет подвергнут своего рода «мягкому балансированию» со стороны существующих региональных держав, реагирующих в противовес любой политике первенства. Эта эволюция не опровергает фундаментального соображения о том, что решение наиболее требовательных проблем всегда потребует вмешательства или поддержки со стороны крупных держав. Будущее многосторонности, подчинённой логике великих держав, будет скорее смесью многосторонности и блоковой поляризации, которая может играть влиятельную роль при условии, что в противостояние будут включены решающие акторы системы.

Что же касается будущего распределения промежуточных держав или оправдания и легитимности новых иерархий? В этом решающем повороте исторического процесса имперское порицание падёт на демократию, равенство и историю прогресса, ибо в новую эру политический порядок будет неравным, постгуманистическим и постгегелевским, сформированным силой трансформации соперничества триады (Китай, Соединённые Штаты и Россия) и подъёмом периферий мира.

Сразу же возникает дискуссия о форме, которую примет конфликт высокой интенсивности: «война без ограничений» или же «невидимая война», тайная и подпольная? Конъюнктура, которую мы переживаем, из-за сдержанности в применении военной силы со стороны главных акторов международной сцены и из-за видимого расширения сфер противостояния подразумевает «изменение стратегической грамматики, но не логики войны» (Клаузевиц). В результате появляется новое лицо вооружённого конфликта, глубоко сформированное технетронной революцией и искусственным интеллектом, используемым в военно-цифровом комплексе. Это затронет стратегию средств и поле боя, вызвав инверсию инноваций, которая отныне идёт от стратегического к политическому.

Империя как тенденция к иерархии и социальной и политической гомогенизации проистекает из монистического видения истории, в отличие от многополярности, основанной на гетерогенности и плюрализме государств. Гетерогенность политических группировок будет иметь своим единственным пределом уникальность системы, а своим общим отличием — географию, антропологию, культуру и историю.

Дипломатия и война.
Англо-германское соперничество и «Меморандум Кроу»

В контексте виртуального противостояния китайского Востока и американского Запада теории «мирного подъёма» Китая и наступления «гармоничного мира» зависят от уровня достоверности дипломатии и степени доверия, порождаемого региональной стабильностью. Эти два референта могут быть скомпрометированы развитием технологий и систем оружия, создаваемых с целью приобретения значительного стратегического преимущества, и это воздействие в свою очередь приводит к гонке вооружений и рискам конфликтов. Именно по поводу сравнительного анализа международных балансов европейского концерта ХХ века и нарушений в расчёте соотношения сил, последовавших за объединением Германской империи в 1871 году, дискуссия о национальном предназначении Китая (2007–2010) побудила к поиску источников доверия тысячелетней страны; они были выявлены в традиции, идеологии и национальном духе — то, что Европа великолепно забыла. Исторический анализ, по-видимому, показал, что причины конфликта Первой мировой войны в Европе заключались меньше в структурах соотношения сил, возникших из германского объединения, чем в ставках и амбициях элит Империи и, среди других важных факторов, в национализме и распространённых ирредентизмах. Англо-германское соперничество, наложившееся на это постоянное напряжение, доминировало в европейской политике конца XIX века, когда мир сводился к Европе, и характеризовалось трудностями жёсткой и негибкой дипломатии, ограничивавшей поле действий главных стран европейского концерта. Действительно, объединение поднимающейся Германии, чувствовавшей себя окружённой враждебностью и ограничениями своего влияния, побудило британский Форин-офис задуматься об объективной угрозе Германской империи для своего выживания и, прежде всего, о военно-морской угрозе континентальной страны, несовместимой с самим существованием английской морской Империи.

Сегодня, как и вчера, конкуренция стала стратегической, а ограничение предоставленных пространств манёвра медленно создало два блока соперничающих союзов на Востоке и на Западе, которым возрождающийся национализм или суверенизм поставляют идеологическую пищу для будущих воюющих сторон. Что касается исторической аналогии — всегда неточной — между европейской ситуацией XIX века и евразийской ситуацией XXI века, фундаментальный вопрос, который занимал Великобританию того времени и Соединённые Штаты сегодня, состоит в том, обусловлены ли кризис гегемонии и проблема чередования, которые проявятся, общей структурой конфигурации системы или специфической политикой одного или другого из двух «конкурентов», и угрожает ли, в конечном счёте, самому существованию американской империи, а вместе с ней — выживанию Запада и западной цивилизации, вплоть до её русско-православного варианта. «Меморандум Кроу» (1907), в случае поднимающейся Германии и в рамках анализа структуры могущества той эпохи, заключил о несовместимости двух держав — британской и германской — и исключил доверие и сотрудничество со стороны Великобритании. Таким образом, важность ставок запрещала ей принимать риски и обязывала готовиться к худшему. Что и произошло с Первой и Второй мировыми войнами.

Подъём имперской Германии и анализ Великобритании на пике её могущества

«Меморандум Кроу», составленный в январе 1907 года сэром Эйром Кроу, высокопоставленным чиновником Форин-офиса, анализирует подъём Германской империи и закладывает основы внешней политики Великобритании накануне Первой мировой войны. В 1904 году после подписания «Сердечного согласия» между Францией и Великобританией, урегулировавшего их колониальные разногласия, Германия спровоцировала танжерский кризис (1905) с целью поставить этот зарождающийся союз под угрозу. Именно в атмосфере растущей напряжённости государственный секретарь по иностранным делам сэр Эдвард Грей потребовал и получил всеобъемлющий стратегический анализ. Это всё равно как если бы после Специальной военной операции Российской Федерации в феврале 2022 года г-жа фон дер Ляйен попросила г-жу Каллас составить «Меморандум о европейской и мировой ситуации» для определения внешней политики Союза — предполагая, что они знают британский прецедент, что весьма сомнительно. Напомним, аргументация сэра Эйра Кроу вращалась вокруг двух фундаментальных осей: баланса сил в мире и анализа германских целей в гипотезе — рассчитанной или нет — гегемонистских амбиций на континенте. В обоих случаях Кроу заключил, что Германия представляет экзистенциальную опасность для европейского баланса и что любая политика примирения с ней должна быть отвергнута, поскольку это лишь усилит агрессивность Land der Mitte.

Таким образом, были предложены две дипломатические рекомендации: подтверждение сердечного согласия с Францией и непреклонная твёрдость в отношении Германии. Этот Меморандум, как и кардинальный принцип Дэвида Юма о ведении любой внешней политики, основанной на защите островных интересов Англии, следует рассматривать как основополагающие тексты британского и мирового дипломатического реализма ХХ века.

«Декларация Столтенберга» и тяжесть мировых вызовов

Есть ли что-то эквивалентное «Меморандуму Кроу» в кризисе гегемонии Соединённых Штатов и подъёме Китая, сравнимое с соперничеством двух англо-германских держав ХХ века и, в нашем случае, с самим существованием Запада?

Будучи стороной и судьёй этой «Большой игры» исторического чередования, Атлантический альянс, ставший альянсом безопасности с глобальной перспективой, устами своего Генерального секретаря Йенса Столтенберга подчеркнул важность «поворотного момента» НАТО, чтобы отметить тяжесть инверсии первенства между Соединёнными Штатами и Китаем и необходимость для западных держав ответить на этот вызов.

Китайская гегемония представляется неприемлемой для имперской Америки, как германская — для Великобритании ХХ века, и через НАТО в Европе и АНЗЮС на Дальнем Востоке она становится таковой и для западного мира.

Таким образом, саммит 15 июня 2021 года в Брюсселе может иметь для Соединённых Штатов то же значение и тот же масштаб, что «Меморандум Кроу» имел для британской империи ХХ века. Действительно, приоритет изоляции Китая и деэскалации с Россией стал более оптимистичным прочтением для судьбы Запада. Идея создания мирового альянса демократий с двумя полюсами — НАТО для европейского театра и Квад (США, Япония, Австралия и Индия) для Азиатско-Тихоокеанского региона — оправдала на заднем плане два согласованных проекта: политическую независимость и стратегическую автономию Европы по отношению к Соединённым Штатам и одновременно поиск умиротворения в отношении России. Перед лицом устойчивости Атлантического альянса и растущего влияния Китая непосредственной угрозой, однако, предстала Россия (Украина, Беларусь и страны Балтии), восстанавливая противоречивое доверие элит, подчинённых угасающей Америке.

Осознание вызовов и подчинение демократии гегемонии

Удивляемся ли мы тому, что политический и военный альянс основывает своё историческое осознание на заявлении своего Генерального секретаря о решающем повороте в эволюции мира и представляет этот момент как урок для будущего и как связь настоящего и прошлого? Освещающий момент или беспрецедентный парадокс: что означает это осознание, если не вписывание нашего ближайшего будущего в детерминизмы великих исторических сил, доминирующих в планетарной конъюнктуре и подразумевающих подчинение Европы Соединённым Штатам в «Большой игре» XXI века? Могут ли политическая независимость и стратегическая автономия поставить под вопрос структуру и иерархию системы и обратить первенство западной цивилизации в случае поражения Америки? В этой перспективе выбор мира и войны уже не является чистой гипотезой, а становится необходимым выравниванием по Гегемону, чьё значение выходит за пределы конъюнктуры и касается истории всего человечества.

Конкретно, китайско-американский антагонизм на брюссельском саммите взял верх над российско-китайским сближением, так что логика контингентности преобразует традиционную природу понятий, и демократия становится инструментом гегемонии (а не наоборот) — модальностью достижения глобальной власти, поскольку защита и безопасность обусловлены повиновением (Гоббс).

В аналогичной перспективе дискуссия о «национальном предназначении» (Лю Минфу), проходившая в Китае в 2010-е годы, покинула почву политики, чтобы стать способом мышления цивилизации на марше и мощной вселенной, которая вновь возникает и утверждается в мировом масштабе.

Региональная угроза стала системной и уже не является только военной; она покоится на органическом единстве «смысла», который мобилизует умы и силы целой эпохи и находит свою завершённую форму не в непрочном и абстрактном политическом режиме (демократии и политическом универсализме), а в Империи — «perfectissima» форме правления людьми, превосходящей политику и вековые изменения балансов власти.

Можем ли мы с уверенностью сказать, что американская политико-культурная гегемония над Евразией, даже больше, чем конъюнктурное политико-стратегическое превосходство, угрожает независимости других государств мира и самому существованию их суверенитета?

Логика сомнения является методом в отношениях между государствами, ибо критерий друга и врага остаётся латентным во внутренней политике и служит для слома любой оппозиции (Навальный, Гонконг, Тайвань, Синьцзян). Враг становится объективной и враждебной силой, и именно там, в «поворотных моментах» Столтенберга, латентное напряжение становится активным и поддерживает историю мира в движении.

Смогут ли стратегическое доверие и политическое сотрудничество саммита НАТО, подобного брюссельскому, запретить, замедлить или отсрочить конфронтацию или «дуэль века»? От кого и в какой форме придёт решение покончить с этим? Будет ли оно индивидуальным или коллективным, близким или долгосрочным, учитывая огромность ставок и разрыв плотины, удерживающей великие регионы мира от их тектонического сползания к войне?

Девестернизация мира и асимметрия воль

Формы антагонизма в различных регионах планеты были одной из главных тем «Доклада ЦРУ о состоянии мира в 2020 году», опубликованного в 2005 году под знаменательным заголовком «Девестернизация мира». Её можно свести к увеличению военных расходов, значительно превосходящих европейские, и, следовательно, к инверсии асимметрии средств как доказательству асимметрии воль.

Глобальная дилемма в рамках планетарной и принуждающей геополитической картины: дилемма международной системы в полной трансформации, чьи конститутивные принципы, иерархия и взаимозависимости оспариваются и ставятся под сомнение.

Ключевое понятие этого вызова — многополярный мир, а доминирующая рамка его триады — Соединённые Штаты, Россия и Китай. Европа, напротив, вступила в процесс нестабильности и дезинтеграции (Brexit, раскол Восток–Запад, евро-турецкая напряжённость, миграционные кризисы и т.д.). Крайним и радикальным термином этой трансформации называется «война», и она касается конфигурации системы, её иерархии и её философии — короче, её власти и её авторитета.

Усиление опасностей и война завтрашнего дня

Всматриваться в знаки этой эволюции — значит овладевать будущим, ибо всё является знаком и указанием в высших стратегических комбинациях! Ибо война завтрашнего дня — это угроза сегодняшнего дня, которая растёт под новым лицом и в сердце величайших вызовов. Война завтрашнего дня ограничивается не только изменением кажущегося лица войны или её «грамматики», но ещё более — расширением её глубокой «логики», политической и системной.

Эта логика называется направлением истории или, иными словами, инверсией установленной гегемонии.

Таким образом, мы можем сказать, по своего рода рискованной аналогии, что утрата стратегического единства Запада, кризис демократий, появление авторитарных режимов и нынешняя эпоха девестернизации совпадают с периодом усиления опасностей, представленных разрывами сдерживающей рациональности и, на конвенциональном уровне, — дерегулированными, гибридными и безграничными боями.

Гетерогенность системы и многополярность

Наконец, и всё ещё принимая во внимание гетерогенность системы, эта ситуация порождает оборонительную стратегию со стороны Гегемона, состоящую в предвосхищении диссидентства важных членов сообщества принадлежности (выход Великобритании из ЕС и отдаление ЕС от Соединённых Штатов), сохраняя одновременно сплочённость союзов в обоих полушариях (НАТО/АНЗЮС).

На уровне новых неопределённостей и новых вызовов Европе будет трудно установить связь между многосторонней дипломатией, практиковавшейся до сих пор, и многополярной дипломатией, доминирующей на планетарной сцене. Многополярность утверждается как тенденция к классической регулярности политических группировок в организации международных отношений, и понимание этой эволюции требует, с точки зрения доминирующей силы системы (Соединённых Штатов), обращения к двум большим вопросам:

• Какую стратегию принять в отношении великой евразийской и антигегемонистской коалиции Россия–Китай–Иран?
• Какие гипотезы открытых конфликтов и какие сценарии военного столкновения между континентальными полюсами и островными полюсами?

Конец гегемонистской стабильности и постзападный мир

Вопрос, возникающий из дискуссии о роли Соединённых Штатов в нынешней конъюнктуре, в Европе и в мире, состоит в том, исчезает ли «гегемонистская стабильность» (Р. Гилпин), обеспечивавшаяся в течение семидесяти лет Америкой, влекущая за собой упадок Гегемона и западной цивилизации, или же мы сталкиваемся с гегемонистским чередованием и постзападным миром. Переход от конца холодной войны к однополярной системе с неполной иерархической интеграцией уточнился как эволюция к разделённой власти и относительному лидерству.

Новый переход (переход новой холодной войны) проявился как:

• неспособность Гегемона навязать принуждающий планетарный порядок и как медленное разложение американского момента (постепенный упадок ёмкостного однополярности и unilateralism принятия решений).

Это выразилось в:

• переходе от «глобального доминирования» однополярного периода к «глобальному лидерству», которое определяет серию сетевых балансов и функцию арбитража, которую доминирующая сила (США) осуществляет внутри своих сетевых балансов.

В этом смысле «глобальное лидерство» Соединённых Штатов перед лицом России и Китая располагает широким спектром вариантов, позволяющим прибегать к более дифференцированной панораме политических средств:

• непревзойдённая мировая сеть военных союзов; стратегические партнёрства по выбору на западной оконечности Heartland (Европа) или на межконтинентальном стыке турецкого плато и на прибрежном фасаде Ближнего Востока (Израиль), а также созвездие островных и полуостровных «опорных стран» вдоль всего Rimland (Япония, Индия, Персидский залив);
• наконец, институциональный и неформальный многосторонний подход, альтернативный и удобный.

На пассиве Соединённых Штатов эти козыри не могут скрыть разочарований и неудач, из которых самой громкой был Афганистан. Здесь уроки предстают во всей ясности: возвращение власти талибами, продолжение и расширение нестабильности в Центральной Азии в ущерб Узбекистану, Таджикистану и Пакистану и косвенно России, но к выгоде Китая. Продолжение израильско-американского конфликта не имеет иного последствия, кроме дестабилизации Запада.

Идея перехода.
«Цепные конфликты» или «системная революция»?

Вопрос, сопровождающий этот упадок и переход к артикулированной многополярной системе, также является центральным и может быть сформулирован так: «Какую форму примет этот переход?»

Уже известную форму серии цепных конфликтов по модели Раймона Арона, скопированной с ХХ века, или более глубокую форму потрясения цивилизации, идеи общества и фигуры человека по модели «системных революций» Штраус-Хюпе, охватывающих универсум социально-политических отношений западного мира и покрывающих великие известные цивилизационные ареалы? В этом случае представляется очевидным, что этот переход не ознаменует согласия по принципам легитимности, способным обеспечить стабильность мира, как во времена Венского конгресса 1815 года, а фатальное согласие кондоминиума над миром между Соединёнными Штатами и Китаем или всеобщую и тотальную войну за имперское первенство, как в Пелопоннесской войне. Неумолимое согласие, присущее контингентному измерению человеческой истории и фатальности политических судеб, согласно глобальной интерпретации становления и согласно стилизованным моделям «разрыва», не пощадившим ни одну великую цивилизацию.

Вчера, как и сегодня, размышление о войне лежит в основе всякой философии мира, ибо крушение одной системы есть также рождение другой, связанной с иной конститутивной идеей мира или с иной цивилизацией.

Оригинальная французская версия этого текста была переведена с использованием языковых инструментов, основанных на ИИ.